«Темен жребий русского поэта». Но каждый раз темен по особому.
Поэт Глеб Семенов (1918-1982) удостоился мучительной, но своей, ни на что не похожей судьбы. Он вырос, как говорится, в интеллигентской семье. Отчим – известный в 20-30-е годы писатель Сергей Семенов, погибший на Отечественной войне. Мать – актриса, чтица.
Глеб Сергеевич, по болезни не попавший в армию, пережил блокаду, тяжкую эвакуацию – тяжкую и физически, и морально.
В страшные 30 – 40-е он познал – и в разных ипостасях – страх, унижение, отвращение к низменности слишком многого в жизни. Поэт по преимуществу, русский интеллигент в самом точном смысле, он рано вступил в напряженно-сложные отношения с эпохой, литературой, страной. В нем удивительным образом сочетались самоотверженный демократизм, напоминающий о позднем Мандельштаме – «Я человек эпохи Москвошвея...», и поэтическая надменность, свойственная любимому им Ходасевичу.
Глеб Семенов служил большую часть жизни. По воле нужды. Он мало печатался, у него было пятеро детей. Он много лет работал в Союзе писателей референтом, служил в учреждении, которое презирал, которое было ему противнее, чем крупному чиновнику князю Вяземскому его министерство. Только близкие к Глебу Сергеевичу люди знают, чего стоила ему эта жизнь, эта служба. Он, боготворивший литературу, видел ее ежедневное поругание, сведение на уровень циничного ремесла...
Он выпустил несколько книг, в которых были прекрасные стихи. Но остался полуизвестным. У него не было клаки. О нем писали серьезно, но чрезвычайно скупо. В его опубликованных стихах не было ничего, возбуждающего страсти. В них было слишком много сдержанного человеческого достоинства, скрывающего муку раздвоенности и постоянного подавленного негодования, чтобы они могли стать широко популярны. Но главное – каждая книга проходила столь частое решето, что оказывалась для него книгой второго ряда. Дело не в тех стихах, которые там были, а в тех, которых там не было. Тех, что выходят в свет в последнее время и составляют представляемую нами книгу.
Глеб Семенов, быть может, как никто понимал странную прелесть и угнетающий ужас нашей жизни, понимал мучительное наслаждение – противостоять, сохраняя живую душу.
Из этого понимания вырастала его поэзия. Время было так иезуитски и безнравственно жестоко к людям, что мы потеряли культуру страдания. Глеб Семенов – один из немногих, кто сохранил эту культуру в своих стихах. Он не был публицистом прежде всего. Но его тонкая и трогательная пейзажная лирика, его любовные стихи неизменно окрашены упрямым подспудным противостоянием общественному уродству. «На ваш безумный мир один ответ...»
Теперь, ретроспективно, худой, горестно сутулый Глеб Сергеевич напоминает мятежного Иова на пепелище нашей духовной жизни. Только объект мятежа – иной. «...О Господи, спаси слепое стадо...» Он много на себя брал в стихах – но без этого не бывает подлинной литературы. Камертоном его отношений со своей страной было отношение к ней Чаадаева и Пушкина. Русский интеллигент, несмотря ни на что сохранивший себя как русского интеллигента «перед лицом разнузданной тщеты», под ежедневным напором кровью чреватого лицемерия, он – говоря словами Ходасевича – имел «мучительное право любить тебя и проклинать тебя», «Россия, громкая держава». Как истинный поэт он сделал материалом поэзии наш быт и стал поэтом ежедневной нашей драмы.
Говоря о Глебе Семенове, принято обязательно вспоминать его педагогическую деятельность. Да, он обладал уникальным талантом литературного воспитателя. Да, его учениками считают себя известные ныне поэты. Но это, право же, отнюдь не главное. И говорить сегодня надо о выходящем на свет Божий трагическом русском поэте Глебе Семенове, в года глухие и бессовестные отстаивавшем, стиснув зубы, честь русской поэзии, честь русской демократии, жизнь на то положившем.
Недаром он умер рано.